<<< назад | содержание | вперед >>>
Пилипенко В.Е., Гансова Э.А., Казаков В.С. и др. Экономическая социология
Глава 2. Социальная сфера экономической жизнедеятельности общества
2.3. Собственность как компонент социальных и правовых отношений
Собственность как компонент социальных отношений и непосредственно эти отношения являются объективно необходимой предпосылкой правовых отношений собственности. Правовые отношения в большей или меньшей степени отражают реальные социальные отношения (функционирующие в персонифицированном либо неперсонифицированном их виде) и характеризуют их закрепленность в правовых нормах. Последние, таким образом, можно рассматривать как субъективную форму выражения объективных (реальных) социально-экономических отношений.
В советском обществоведении собственность как правовое и социально-экономическое отношение анализировалась некорректно, что обусловливалось было прежде всего слишком общей трактовкой собственности в ее социальном смысле (обладают либо не обладают собственностью). Однако реальные отношения собственности, образующие отношения социальные, реализуются посредством конкретных механизмов владения, пользования, распоряжения, которые, во-первых, неправомерно относить лишь к правовой сфере. Соответственно понятия “владение”, “пользование”, “распоряжение” не следует трактовать лишь как правовые категории. В действительности эти категории обозначают механизмы, действующие и в правовой, и в социальной сфере. Причем, между этими сферами может быть большее либо меньшее соответствие. Во-вторых, следует учитывать широкий спектр имущественного положения, доступности многообразных благ и услуг, не сводимый к отношению к средствам материального производства и не всегда адекватно выраженный в юридических законах. Что касается собственности как социальной категории, то слишком общая ее трактовка и неучет конкретно-реальных форм ее проявления не позволяют понять, что происходит в обществе на том или ином этапе его развития, в тех или иных условиях функционирования общественных отношений. Все это тем более важно, когда анализируются трансформационные процессы либо общественные изменения, происходящие в переходный период развития общества.
Для того чтобы понять сложность взаимодействия собственности как социального и правового отношений, обратимся к исследованиям советских историков, изучавших социальные отношения различных исторических периодов. В частности, работы Е. Штаерман [53], М. Барга [1] свидетельствовали о том, что социальные отношения и их воздействие на отношения экономические нельзя постичь, оставаясь в плену известной дилеммы: “владеют или не владеют средствами производства”. Спектр собственности и владения, а также направление их воздействия на производство широкий и характеризуется, как отмечалось, различной степенью распоряжения и пользования вещами. Хотя неправомерно представление о правовых и социальных отношениях прошлого использовать для характеристики более поздних периодов исторического развития (на что, в частности, указывала Е. Штаерман, исследовавшая социально-экономические отношения Древнего Рима). Тем не менее, обращение к историческим данным и методам исследования полезно для выработки методологии изучения социальных отношений современного общества. Особое значение исторические данные имеют для конкретизации представлений о “социальном”, для понимания многообразия проявлений отношений собственности.
Еще в имущественных отношениях Древнего Рима разграничивались понятия “власть” и “владение” и фиксировалось различие между тем, кому принадлежит вещь и кто ею пользуется [38, 25]. Понятие “собственность” употреблялось как характеристика абсолютной власти, хотя владение означало частичное обладание (familia) собственника. В Древнем Риме, где верховным собственником считался император, существовали различные виды владения: власть фруктария на землю была более ограничена, чем власть посессора, хотя первый, как и второй, мог распоряжаться ею: продавать, сдавать в аренду. Посессор, фруктарий и арендатор имели различные социальные статусы. Иной социальный статус, нежели римские граждане, имели, например, крестьяне-перегрины, поскольку владели землей, как правило, не индивидуально, а коллективно. Как показывает Е. Штаерман, на разных этапах развития римского общества социальный статус совладельцев коллективной собственности менялся. Так, к концу существования республики в Италии совместная собственность сохраняется лишь при условии, что каждый из совладельцев может свободно распоряжаться собственной частью и в любой момент потребовать раздела имущества [53, 47]. Значительный интерес представляет характеристика сложного социального состава английского крестьянства XV–XVI вв. Эта характеристика свидетельствует о необходимости разграничения социально-имущественных и правовых отношений собственности, т. е. отношений, обусловленных реальными возможностями владения, пользования и распоряжения, с одной стороны, и правом собственности - с другой.
Отношения собственности как реальные волевые нельзя отождествлять не только с производственно-экономическими отношениями, но и с правовыми, правом собственности. Право собственности и правовые отношения являются юридическим выражением реальных (фактических) отношений собственности (как характеризующих отношения производства, так и выходящих за пределы последнего). Юридическое выражение может быть относительно адекватно реальным волевым отношениям, но может и не соответствовать последним. Причем, это следует относить и к различным конкретным проявлениям собственности, свидетельствующим о разной степени реальной власти над вещами: владению, пользованию и распоряжению. Проиллюстрируем это положение на исторических примерах.
Например, в период, предшествующий английской буржуазной революции 40-х годов XIX в., английское крестьянство (обозначаемое термином “йоменри”*) оказалось резко дифференцированным как юридически, так и социально имущественно. Однако дифференции этих критериев не соответствовали друг другу. Фригольдеры, копигольдеры и лизгольдеры - таков его состав с юридической позиции. Надельные крестьяне (хасбэндс) и безземельные (коттеры) - таков его состав с позиций социально-имущественных [21, 84]. Юридические формы явно не соответствовали еще одному социально-имущественному “противостоянию” - отношению между “новыми лендлордами” и капиталистическими арендаторами, с одной стороны, и основной массой крестьянства - с другой. “И здесь мы сталкиваемся с интереснейшей иллюстрацией того, каким образом новый способ производства и соответствующие ему отношения собственности в условиях, когда они не стали политически господствующими, утверждаются под покровом традиционных юридических форм, являясь на деле их полным отрицанием” [21, 84].
Обращаясь к более раннему периоду английской истории и характеризуя институт вилланов (наследственно зависимых земледельцев Англии XIII в.), исследователи указывают также на “...факт значительного расхождения, разрыва между владельческим статусом вилланов в отображении юридической теории (в данном случае английского общего права) и его положением в рамках монариального обычая” [1, 257]. Практика землепользования (опирающаяся на обычай) как бы снимала многие ограничения, которые накладывало на вилланов существующее право собственности. Английские вилланы фактически передавали по наследству свои дворы и часть движимого имущества, приобретали и отчуждали небольшие участки своих наделов, брали и сдавали землю в аренду, в доли и т. п.
В период развитого феодализма X–XVII вв., особенно на первом этапе его развития, укреплялась самостоятельность крестьянского хозяйства и расширялись владельческие и личные права основной массы крестьян. Что касается взаимоотношения юридического и реального социального положения крестьянства, то в разных странах оно проявлялось по-разному: в одних странах социальное положение было лучше юридического, в других - наоборот [27, 169]. Можно ли в таких случаях понять функционирующую систему собственности, если исходить только из права собственности? Конечно, нет. Однако на примере института собственности периода феодализма можно показать, что неправильно на основании данных об указанном несоответствии делать вы-вод о полной безжизненности правовых институтов. Как только, например, возникала конфликтная ситуация между вилланом и его лордом, “юридическая теория немедленно оживала и оказывалась решающим инструментом в подавлении крестьянского протеста” [1, 259].
Исторические исследования свидетельствуют, что право собственности может быть более или менее адекватным выражением собственности как социального института и понимание последнего предполагает конкретное изучение всего спектра реальных отношений, обусловленных разными возможностями пользования и распоряжения средствами производства.
К аналогичному выводу можно прийти, анализируя ситуацию, существовавшую в советской системе хозяйствования. Реальные социальные и экономические отношения существенно отличались от зафиксированных в различных юридических актах. В некоторой степени этим и вдохновлялись критики и сторонники социализма, считавшие, что следует отличать “реальный социализм” и “модель социализма”. Правовые отношения, которые регламентировались провозглашаемыми нормами и ценностями, также существенно отличались от реально складывающихся экономических и социальных отношений. Последние в большей степени обусловливались имеющимися возможностями функционирования производства. Крупные хозяйственники, которые могли позволить себе откровенные высказывания, неоднократно заявляли, что эффективность работы возглавляемых ими предприятий предполагает практически систематическое нарушение юридических норм, регламентирующих хозяйственную деятельность. “Официальное” и “неофициальное” хозяйствование функционировало как бы в параллельных плоскостях, в различной степени соприкасающихся в зависимости от сферы хозяйствования. Соответственно социальные отношения, во-первых, были не такими, какими описывались и представлялись в обществоведческой литературе. Во-вторых, они были неадекватно выражены в правовых отношениях.
Однако как и в прежние исторические времена правовые институты “подключались”, начинали “работать” в определенных обстоятельствах, в частности когда это диктовалось политическими соображениями. Особенно явно это обнаружилось в так называемый андроповский период (когда Генеральным секретарем ЦК КПСС был Ю. Андропов). Тогда многие инициативные, энергичные хозяйственники, чаще всего именно неугодные по тем или иным соображениям политической номенклатуре, стали жертвами “правосудия”, “ревнивого” следования букве закона. Исторические наблюдения актуальны и для современности. Ясно, что и в молодом украинском государстве правовые отношения не соответствуют функционирующим в нем экономическим и социальным отношениям. Особенно это относится к предпринимательским и коммерческим структурам. Последние здесь могут эффективно развиваться не благодаря, а вопреки правовым предписаниям. Однако в случае несоблюдения отдельными предпринимателями “правил игры”, диктуемых “номенклатурным” рынком, особенно при экономическом соперничестве или политическом противостоянии различных группировок и кланов, именно закон становится решающим инструментом расправы и восстановления мнимой справедливости.
Итак, собственность как правовое отношение не следует отождествлять с социальным институтом собственности. Хотя они могут быть более или менее соответствовать друг другу. Понимание собственности как социального института предполагает принятие во внимание всего спектра реальных отношений, обусловленных разными возможностями не только владения, но и пользования, распоряжения средствами производства, людьми, предметно-вещественными результатами деятельности, образующими многообразие благ и услуг, характерное для того или иного общества.
* Социологи В. Лавровский и М. Барг подчеркивают [21], что этот термин социально-экономический, а не юридический. Он означал крестьянство как класс в эпоху, переходную от феодализма к капитализму.
<<< назад | содержание | вперед >>>