<<< назад | содержание | вперед >>>
Пилипенко В.Е., Гансова Э.А., Казаков В.С. и др. Экономическая социология
Глава 2. Социальная сфера экономической жизнедеятельности общества
2.4. Социальная структура общества и экономика. “Внеэкономические” факторы социальной дифференциации
Более углубленное понимание “социального", “социальных отношений" состоит в том, что последние рассматриваются также как взаимоотношения групп, образующих социальную структуру и играющих определенную роль в организации общественного производства. Роль эта, в свою очередь, обусловлена местом группы в сложной системе собственности, функционирующей посредством реальных хозяйственных механизмов владения, пользования и распоряжения различными элементами собственности.
Социальная структура образуется не только посредством взаимоотношения классов - социальных групп, позиция которых в обществе состоит в том, что одни из них являются собственниками средств производства, а другие таковыми не являются. Соответственно первые в процессе функционирования производства имеют возможность использовать труд других для поддержания и увеличения собственного богатства. Социальная структура общества является более сложным образованием. Она обусловлена также дифференциацией части населения, которая не относится ни к каким классам (например, артист, учитель, кассир и др.), и внутриклассовым делением. Об этом свидетельствуют и исторический анализ социальной структуры прошлых обществ (о чем речь уже шла), и социальная дифференциация современных обществ. Многообразный характер использования средств производства, распоряжения ими, а также распоряжения людьми, осуществляющими ту или иную деятельность, различные возможности присвоения многообразных благ и услуг, а также многообразие характеристик, определяющих имущественное положение - все это обусловливает природу социального субъекта и социальное положение группы, к которой он принадлежит. Совокупность таких групп, их связи и взаимодействия образуют социальную структуру общества, не сводимую к классовым отношениям.
Отношение к средствам производства также может быть многообразным. Даже использование средств производства может носить разный характер и, соответственно, по-разному обусловливать социальное положение пользователя. На двоякий смысл понятия “использование средств производства” в условиях государственной собственности обратила внимание современный социолог Т. Заславская. Во-первых, это использование средств производства различными профессиональными группами, характеризуемое количеством и качеством этих средств, их техническим совершенством. Необходимость и умение применять в процессе труда сложные и уникальные технические устройства повышают социальный статус определенных групп работников. Во-вторых, это использование средств производства (полулегальное) или части готовой продукции для личных нужд или реализации на сторону [16, 40]. Современные социологи обращают внимание также на социально-классовые признаки и их “операционализацию” [17, 388-392]. В условиях повсеместного функционирования либо преобладания государственной собственности (как это было, например, в советском обществе) решающим фактором, обусловливающим позицию в социальной иерархии, являлся механизм распоряжения собственностью: кто, как, на основании чего и в какой мере ею распоряжается. В этом и заключается суть вопроса о связи управленческой иерархии с реальной экономической властью и соответственно с социальной дифференциацией.
Однако характер распоряжения собственностью также может быть различным, что следует учитывать при выяснении того, как распоряжение влияет на механизм хозяйствования и его эффективность. Различают, например, безусловное, суверенное распоряжение и условное - оперирование имуществом от имени и по доверенности собственника уполномоченными лицами и группами. Иерархия условных распорядителей, ответственных перед собственником и вышестоящими руководителями, может образовываться как руководителями, так и рядовыми рaбoтникaми. Хорошее хозяйствование, как принято считать, нуждается в наличии суверенной власти, в эффективном контроле собственника за условными распорядителями и в их (распорядителей) стимулировании.
Печальный опыт функционирования так называемой общенародной собственности в СССР состоял в том, что процедуры осуществления трудящимися суверенных полномочий (народ вроде бы был собственником!) отсутствовали. Суверенного распоряжения собственностью не существовало, собственность была фактически “ничьей”. Это породило присущие тому обществу “странности бессубъектного мира”: “каждая социальная группа испытывала острый дефицит права решать то, что положено ей по рангу в иерархии управления” [36, 114]. Отсутствие суверенного собственника, который бы контролировал и стимулировал условных распорядителей, привело к тому, что так называемые условные распорядители (как правило, представители государственно-партийного аппарата), во-первых, сплошь и рядом использовали государственную собственность для личного обогащения; во-вторых, фактически не несли ответственности за ошибки в хозяйствовании и безграмотное руководство. Это обусловило также характер разгосударствления и приватизации, осуществляемых в постсоветский период: ни то, ни другое не привело к ожидаемому повышению эффективности хозяйствования. Бывшие условные распорядители, т. е. те, кто нелегально распоряжался государственной собственностью как личной, в конечном счете лишь узаконили свое экономическое господство (в этом суть так называемой номенклатурной приватизации). Изменилась и социальная позиция бывших условных распорядителей, которые становятся собственниками: они теперь вступают в иные, нежели отношения с представителями групп, которые собственниками не являются.
Далее важно остановиться на характеристике аспекта социальности, который, как отмечалось, иногда трактуют как отличительный ее признак: социальность как связь, как совместный характер жизнедеятельности, как характеристика целостности. Именно на это значение понятия “социальность” часто указывается в литературе [26, 12]. Выделение этого значения и фиксирование внимания на нем не только имеют основание, но и необходимы. Однако непpaвомерно противопоставлять эти значения (дифференциация на основе различных возможностей присвоения и единство, целостность). Единство, связь, целостность, общность различных групп образуются в условиях общественного разделения труда. Именно в этих условиях существует объективная потребность единства и взаимозависимости, являющихся основой всякого другого единства и целостности. На это обстоятельство указывается и в классической марксистской и немарксистской социологической литературе. К. Маркс и Ф. Энгельс считали, что взаимозависимость индивидов, между которыми разделен труд, как раз и представляет собой закрепление социальной деятельности [25, 31-32]. Французский социолог Э. Дюркгейм, относящий разделение труда к “фундаментальным основам общественного строя”, рассматривал его и как основу социальной солидарности [11, 45].
Обратим также внимание на соотносительный характер социального статуса (позиции)*, определяемого как “место” в целом, как отношение одних групп к другим, что обусловливает необходимость для характеристики социальных статусов использовать операцию сравнения. На это указывал еще К. Маркс: “Если капитал возрастает быстро, заработная плата может повыситься, но несравненно быстрее повышается прибыль капиталиста. Материальное положение рабочего улучшается, но за счет его общественного положения” [24, 451]. Характеризуемая ситуация также свидетельствует о неправомерности отождествления экономического и социального.
Эмпирическое фиксирование социального положения различных групп в определенных конкретно-исторических условиях (фиксирование социальной структуры общества) - очень сложная задача. Решение ее предполагает, во-первых, выделение тех материальных условий и средств существования и жизнедеятельности, которые в конкретно-исторических обстоятельствах необходимы для воспроизводства человека как субъекта общественной жизни. Во-вторых, следует определить реальные возможности присвоения условий и средств, имеющиеся у различных групп. Но само это место и “возможности присвоения” не лежат на поверхности (особенно в условиях несоответствия социального и правового). Это “место” нужно выявить посредством определенных исследовательских процедур. С особыми сложностями сталкивались, например, исследователи, пытаясь охарактеризовать социальную структуру бывшего социалистического общества. В то время справедливо отмечалось, что имеющимся для анализа социальной структуры инструментом невозможно было воспользоваться. Как образно характеризовала эту исследовательскую ситуацию в советской популярной литературе перестроечного периода Р. Рывкина, “структура уходит в тень” [35, 17]. Действительно, глубокое изучение социальной структуры бывшего Советского Союза предполагало выявление различных, а главное - специфических именно для этого конкретного общества факторов, обусловливающих место группы в системе многообразных условий существования, условий и средств производства, его результатов, например доступность так называемого дефицита. При этом возникало множество вопросов: по какому критерию определять место той или иной группы в иерархической социальной структуре? Чем обусловлена дистанция между позициями? Как оценивать имеющиеся различия по степени социального равенства–неравенства?
В литературе (преимущественно публицистической) раннеперестроечного периода велись дискуссии о том, насколько правомерно об уровне благополучия судить на основании получаемой заработной платы. Ведь значительная часть населения имела либо незаконные источники дохода, либо полулегальные льготы, обусловливающие доступ к высококачественным товарам и услугам. Как выразилась бывшая в свое время председателем комиссии по привилегиям Верховного Совета СССР Э. Панфилова, “речь идет о принципиально иной системе жизнеобеспечения”. Соответственно попытка стратифицировать население преимущественно посредством фиксирования заработной платы и других официально признанных государственных выплат приводила к несколько иным результатам, чем те, которые рассчитывались на основе доступности многообразных благ и услуг. При одном и том же трехслойном делении в одном случае получалось, что в стране к “верхнему” слою принадлежит 7,1 %, к “среднему” - 31,3 %, к “низшему” - 61,6 %, в другом случае к “богатым” относили 2,3 % (при этом только у 0,7 % источники богатства были законные), к среднеобеспеченным - 11,2 %, к бедным - 86,5 % [12, 36].
В мировой социологической литературе для обозначения социальной структуры широко используют термин “стратификация”. Как правило, под ней понимают структуру неравенства в обществе. Стратификация - это деление общества на группы, находящиеся на разных уровнях многослойной иерархической системы их взаимодействия. Однако относительно обусловленности стратификации (что определяет попадание в тот или иной слой) велись острые дебаты, высказывались различные точки зрения [60]. Традиция, восходящая ко взглядам немецкого социолога М. Вебера, состоит в рассмотрении стратификации как многомерного образования, обусловленного тремя измерениями: экономическим (богатство), социальным (престиж) и политическим (власть) [57, 21-27]. Соответственно трактовал М. Ве-бер “социальное измерение” и “социальный статус”. В отличие от экономической позиции последний определялся рангом группы, предписываемым системой ценностей общества, т. е. уважением, почетом, которые приходились на долю тех или иных групп. Как видим, в “социальное” М. Вебер вкладывал совсем иной смысл, нежели оговоренный. Поэтому употребляя термин “социальная стратификация”, необходимо уточнять, что имеется в виду и какие “измерения” используются для разделения общества на слои.
Разумеется, стратификация (расслоение) общества на группы, выражающая неравное в нем положение, возможна по различным признакам. Ясно, однако, что собственно социальную стратификацию следует отличать от любой другой, ибо стратификации, обусловленные различными основаниями, могут в той или иной степени соответствовать. Так, причастность к политической власти, место в политической иерархии могут обусловливать также позицию в системе социального расслоения. Это ярко проявляется, когда анализируется присвоение материальных благ и услуг (включая средства производства) советской номенклатурой и современной неономенклатурой, завоевывающей не только политические, но и господствующие экономические позиции в реформируемом постсоветском обществе.
То же можно сказать и о престиже. Последний предназначен для того, чтобы субординировать объекты, оценивать их посредством принятой в обществе шкалы ценностей. Престиж группы обусловлен представлением об “эталонной” группе, которой приписываются различные одобряемые и желаемые качества. Уважение и авторитет могут в определенных конкретно-исторических условиях быть средством приобретения социальных преимуществ, обусловливать позицию в социальной иерархии. Но могут и не влиять на нее либо не соответствовать ей. Так, в доперестроечный период в Советском Союзе известные ученые, врачи, артисты в той или иной степени были “вхожи” в распределительную систему номенклатуры. Престиж как бы становился фактором, обусловливающим позицию в системе социальной стратификации. Однако неавторитетность государственных и партийных чиновников, их непопулярность в общественном мнении застойного и особенно ранне-перестроечного периодов, нисколько не мешала им занимать несоразмерно высокие позиции в системе социальной иерархии.
Возникает вопрос: являются ли власть и престиж факторами, обусловливающими социальную позицию, место в системе социальной стратификации (если, разумеется, иметь в виду специально оговоренный смысл социального)? Ответить на этот вопрос можно лишь на основании конкретного анализа, осуществленного социологическими средствами и предполагающего принятие во внимание действия различных общественных факторов в определенном обществе. Но если не выделять собственно социальные факторы и не специфицировать социальную стратификацию, то такой анализ и не требуется. Возвращаясь к проблеме взаимоотношения престижа и богатства, можно сослаться и на спор о специфике исторически сложившейся российской ментальности, для которой якобы характерны неуважение к богатству и преклонение перед аскетизмом и бедностью. Имеются, однако, данные о том, что по крайней мере в конце XIX - начале XX в. высшей ценностью для российского крестьянства была зажиточность, которая понималась не как накопительство, а как наличие крепкого хозяйства [44, 7].
Этот нюанс (различие между крепким хозяйством и богатством вообще) важен и в следующем отношении: в немарксистской социологической литературе особенность марксовской концепции класса видится в одномерности (в отличие, например, от многомерного понимания класса М. Вебером). При этом К. Марксу приписывается использование для выделения класса только “экономического измерения”, характеризуемого богатством и доходом. Такая характеристика марксовской позиции не корректна по крайней мере в двух отношениях. Для К. Маркса класс является не только экономической, но и социальной категорией, что, как отмечалось, целесообразно различать. Но, что также важно учитывать, богатство и доход характеризуют место в системе распределения, к чему не сводится не только экономическая, но и социальная позиция класса, любой группы, расположенной на том или ином уровне стратификационной иерархии. Богатство и доход относятся, скорее, к внешним, находящимся на поверхности признакам социальной стратификации.
Более глубинной, сущностной стратификационной характеристикой, свидетельствующей о социальной позиции (статусе), является, как отмечалось, место группы в организации общественного производства, функция, которую в нем выполняют одни группы в сравнении с другими. Например, в американском обществе юристы и врачи находятся на одной из высших ступеней социальной стратификации**, что свидетельствует об объективной значимости их видов деятельности для современного общественного производства вообще и материального производства в частности: врачевание дорогостоящей рабочей силы и ее правовое обеспечение являются необходимыми условиями его функционирования и развития. Соответственно оценка деятельности представителей этих профессий, выраженная в конечном счете в их доходах, свидетельствует об их востребованности. Аналогично объясняется низкий уровень доходов отечественных представителей науки, образования, культуры, специалистов вообще, не занятых в коммерческих структурах. В условиях экономического кризиса, фактически полного разрушения производства их деятельность оказывается невостребованной и соответственно низкооплачиваемой. Это, в свою очередь, обусловливает ограниченность круга возможностей присвоения ими различных благ и услуг.
Важной проблемой, обсуждаемой в связи с исследованием стратификации, является взаимоотношение так называемых вертикальной и горизонтальной ее разновидностей. Первая, состоящая в иерархизации общества, детерминации деятельности людей “их положением в системе отношений собственности/власти”, по-разному (что всегда определено конкретно-историческими обстоятельствами) связана со второй, обусловленной этнодемографическими, региональными и другими различиями. Но этнические или демографические характеристики, проживание в том или ином регионе могут стать признаками социальной стратификации в том случае, если обусловливают также роль в общественном производстве, объем получаемых материальных благ и услуг, т. е. если наличие либо отсутствие указанных характеристик влечет за собой принадлежность к определенному социальному статусу. Так, П. Сорокин утверждал, что так называемое “национальное неравенство есть лишь частная форма общего социального неравенства” [40, 251]. Большее или меньшее социальное различие может обусловливаться проживанием в определенном регионе, конкретные условия которого образуют, в частности, социальную инфраструктуру экономики. В условиях, например, СССР эти различия были особенно значительными.
Методологические принципы учета вертикального и горизонтального среза стратификации, наложения многообразных признаков на те, которые характеризуют собственно социально-классовый статус, предложили ученые Т. Заславская и Р. Рывкина. Выделяя в “социологии экономической жизни” такие подструктуры общества, как этнодемографическую, социально-территориальную, профессионально-должностную, социально-трудовую и семейно-хозяйственную, эти социологи попытались охарактеризовать целостное социально-стратификационное образование, которое назвали “экономико-социологической структурой общества” [17, 278]. По их мнению, решающее значение в этой структуре (относительно СССР) имеют социально-трудовой и профессионально-должностной аспекты. Тогда как следует учитывать также принадлежность к таким подструктурам, как социально-территориальная, этнодемографическая и семейно-хозяйственная [7, 389]. Подводя итоги рассуждениям об экономико-социологической структуре общества, Т. Заславская и Р. Рывкина указывают на то, что элементами последней “являются группы, заметно различающиеся не только функциями в общественной организации труда, в его разделении и специализации, но и занимающие разное положение по крайней мере в нескольких частных подструктурах” [17, 409]. Именно эти группы и являются социальными субъектами экономической жизни общества, а также имеют различные потребности и интересы, разное поведение в экономической сфере.
Господствующую роль в экономической жизни советского общества играла партийно-советская бюрократия, что и предопределило социальный облик постсоветского реформирования. Решающие позиции в экономической жизни в период трансформации и так называемого социального реформирования занимал также чиновничье-бюрократический аппарат с тем лишь отличием, что конвертируемость политического капитала в экономический*** получила в этот период правовое оформление и небывалый размах. Эту особенность постсоветского реформирования, как считают многие исследователи, предсказал Л. Троцкий. Советская бюрократия, по его мнению, будет искать опору в имущественном положении, стремясь узаконить свое господствующее положение в экономике. “Привилегии имеют лишь половину цены, если их нельзя оставить детям. Но право завещания неотделимо от права собственности. Недостаточно быть директором треста, нужно быть пайщиком. Победа бюрократии в этой решающей области означала бы превращение ее в новый имущий класс” [10, 17].
Итак, социальная стратификация - это дифференциация людей и групп по их месту в исторически конкретной системе общественного разделения труда в соответствии с возможностями присвоения средств производства, рабочей силы, материальных благ и услуг. Разные общественные характеристики могут обусловливать это место и соответствующие ему возможности: власть и престиж, профессиональная принадлежность, этнические, демографические и территориальные особенности. Значимость различных характеристик для дифференциации людей и групп по социальному признаку для социальной стратификации носит конкретный характер. Эта значимость, как и специфическая для конкретного общества система социальной стратификации, описывается и объясняется социологическими средствами. Ее анализ является одной из важнейших задач социологического изучения общества.
* Термин “статус”, который ввел в социологию в середине 30-х годов XX в. Р. Линтон, употребляли в двух значениях: как социальная позиция, понимаемая как независимое от оценок и ценностей реальное положение, и как ранг, престиж позиции, обусловленный совокупностью прав и обязанностей, господствующей системой ценностей общества. Здесь и далее под социальным статусом будем подразумевать социальную позицию, характеризующую место субъекта (личности, группы) в системе деятельности, и реальные возможности присвоения материальных благ и услуг.
** Стратификационный статус рассчитывался на основании дохода [59, 228].
*** Широко используемое в настоящее время при характеристике трансформационных процессов выражение, заимствованное у современного французского социолога П. Бурдье, понимающего под “капиталом” различного вида власть (политическую, экономическую, социальную, культурную, символическую), которая обусловливает положение субъекта в социальном пространстве.
<<< назад | содержание | вперед >>>