Туристическая библиотека
  Главная Книги Статьи Методички Диссертации Отчеты ВТО Законы Каталог Поиск отелей Реклама Контакты
Теория туризма
Философия туризма
Право и формальности в туризме
Рекреация и курортология
Виды туризма
Агро- и экотуризм
Экскурсионное дело
Экономика туризма
Менеджмент в туризме
Управление качеством в туризме
Маркетинг в туризме
Инновации в туризме
Транспортное обеспечение в туризме
Государственное регулирование в туризме
Туристские кластеры
ИТ в туризме
Туризм в Украине
Карпаты, Западная Украина
Туризм в Крыму
Туризм в России
101 Отель - бронирование гостиниц
Туризм в Беларуси
Международный туризм
Туризм в Европе
Туризм в Азии
Туризм в Африке
Туризм в Америке
Туризм в Австралии
Краеведение, странове-
дение и география туризма
Музееведение
Замки, крепости, дворцы
История туризма
Курортная недвижимость
Гостиничный сервис
Ресторанный бизнес
Анимация и организация досуга
Автостоп
Советы туристам
Туристское образование
Менеджмент
Маркетинг
Экономика
Другие

Силантьева М.В.
Сборник научных статей «Паломничество и религиозный туризм:
многообразие интерпретаций». - Владимир: ВлГУ, 2012. - С.150-173.

Духовный смысл православного паломничества в эпоху глобализации

православное паломничество В самом общем виде паломничество определяется как посещение святых мест. Православное паломничество, соответственно, предполагает посещение мест, связанных православными святынями.

Вопрос о том, что является религиозно значимой святыней, интересует сегодня специалистов по причинам, в числе которых научная добросовестность соседствует с трезвым маркетинговым расчетом: ведь организаторы паломнических поездок должны верно рассчитать параметры предлагаемого ими «продукта», который по существующей в современной экономике классификации относится к сфере услуг в области отдыха (точнее, к области туризма). Даже те деятели православной церкви, для которых такого рода «уравнивание» паломничества (имеющего духовный смысл) и туризма (полагаемого ими вне сферы духовной (церковной) жизни) – позиция совершенно недопустимая, - не могут дистанцироваться от проблемы финансового и инфраструктурного обеспечения паломнических путешествий. «Культурный смысл» туристической поездки противопоставляется «особой» духовности паломника. Признаком последней выступает не только воцерковленность, но и особое состояние покаяния. Готовность «терпеливо и безропотно сносить все лишения» называется обычно в числе важных проявлений покаянного настроения. Она, с точки зрения организаторов и участников православного паломничества, призвана способствовать достижению цели паломнического путешествия – встрече со святыней, через которую открывается Бог. Правда, для паломников определенного ранга вопросы обеспечения комфорта вообще не обсуждаются, - что заставляет предположить, что этот признак все-таки не является определяющим.

Так в чем же духовный смысл православного паломничества? Каковы признаки приближения человека к реализации этого смысла – в дальней или близкой дороге к святыням; идет ли речь о святынях общеизвестных или «местночтимых», отечественных или находящиеся за рубежом? Насколько приемлемы «эстетизация» и «культурологизация» паломнических поездок, не «размывают» ли они их главную цель – поклонение святыне? И, наконец, насколько оправданно в свете вопроса о смысле паломнического поклонения само пространственное перемещение как «физическое» воплощение поклонения?

Специалисты констатируют: в последнее время интерес к посещению святых мест (как в целях туристического отдыха, так и собственно в качестве паломничества) заметно возрос. Отсюда возникла чисто техническая проблема, связанная с формированием целевой аудитории - состава тех групп, которые совершают то или иное путешествие. Даже если имеет место так называемый «индивидуальный тур», организаторам поездки необходимо знать ожидания клиента, - готов ли он к бытовым и иным трудностям в той мере, в какой готов к ним рядовой паломник; согласиться ли он на предложенную программу в том формате, в каком ее выдержит сознательной отправляющийся в паломничество человек и т.д.. Примечательно, что даже «среднестатистическая» групповая паломническая программа, например, посещения Святой земли, содержит сегодня элементы туристического обслуживания, - такие, как «посещение ресторана на Галилейском море с поеданием «рыбки апостола Андрея»» и т.п.

В свете сказанного имеет принципиальное значение диверсификация таких терминов, как «историческая реликвия», «святыня», «святое место», «религиозный ритуал», «светский ритуал», «обряд» «путешествие», «туризм», «религиозный туризм», «светское «паломничество»», «религиозное паломничество». Данный вопрос был подробно освещен в недавно выполненном комплексном культурологическом исследовании С.Ю. Житенева, в свое время возглавлявшего Паломнический центр РПЦ [Житенев 2010: 19-23, 29, 37-38, 110, 145, 150].

Хотелось бы подчеркнуть, что конвергенция различных типов путешествия в 20 – начале 21 вв. [Лебедева 2008: 75-122], их стремление в сущностном пределе к формату паломничества, легко объяснимы из того «голода» по смыслообразующему началу на фоне монотонной (и потому крайне утомительной) рутины высокотехнологичной повседневности, который испытывает глобальное общество. «Собирание смысла», осуществляемое в досекулярной культуре сакральными центрами, в современных мегаполисах с их сверхпереруженными психологическими ритмами жизни заметно истощается [Робинов 2011: 36, 40-41]. Отсюда – стремление «вырваться из замкнутого круга». Путешествие (любое, включая паломническое) в данном случае – оптимальный выход из положения.

Духовная составляющая годового жизненного цикла, в традиционных земледельческих и скотоводческих обществах периодически «выводившая» людей за пределы этого круга через праздник – торжество, имеющее сакральный смысл, в то же время замыкала на себя «организацию смысловой обеспеченности» присутствия человека в мире. «Свободное» время выделялось для праздника не случайно: состояние духовного подъема требует определенной свободы; в том числе, и «психологически свободного» времени. Многотысячелетняя практика «шаббата», как и воскресного дня, дня «отдыха от трудов», - но не отдыха от заботы, - дополнительное тому доказательство. С другой стороны, «пустое» время «пострелаксации», не дающее ни полноценного расслабления как такового, ни праздничную «пищу для души» - бич современного урбанизированного сообщества, которое нередко стремится заполнить образовавшиеся духовные «дыры» разного рода суррогатами, от времяпровождения за псевдолитературным чтивом и «ящиками» ТВ и ПК - до употребления алкоголя и психоделических препаратов.

Для тех, кто продолжает традицию употребления духовной пищи, апробированной веками, огромные пространства коммуникационных сетей современных больших городов нередко делают само путешествие к храму разновидностью паломничества. Напомним: храм в любой конфессии всегда связан со святыней, т.е. с тем, с чем ассоциируется признание сверхприродной ценности. Такая «сверхценность», с одной стороны, принадлежит области «чистых значений», смысла. С другой – имеет, как правило, вполне зримое материальное воплощение (так например, центральная часть алтаря в православном храме – антиминс -содержит частицу мощей святого). Так обстоит доле и в случае, когда речь идет о деноминациях, где в качестве святыни выступает не сакрально значимый физический предмет, а некая объективация абстрактных сущностей, - скажем, идей или текстов. Например, для протестантов-евангелистов сакральной сверхценностью выступает текст Священного Писания, чтение которого может происходить не только в молитвенном доме, но и на дому у кого-либо из членов общины. Для последователей новых религиозных движений (НРД) святыней нередко становится сам природный процесс, - наполненный, однако, сверхприродным смыслом,- как в случае последователей организации «Анастасия», поклоняющихся природе и деторождению. Особые святыни существовали (и существуют) в контексте проведения языческих обрядов дохрамового периода, что позволяет предположить - с учетом известных фактов «заимствований» святых мест, включая храмовые, исторически сменявшими друг друга на данной территории религиями, - что сакрализация касается прежде всего именно места; сооружения – условно вторичный компонент этого процесса. Так, священные рощи, когда-то посвящаемые героям античной Греции, оставили о себе память в названии «Академия». А ведь культовое действие, связанное с посадкой священной рощи, органически связывает людей друг с другом через поклонение духу ушедшего героя, который «прорывается» к ним через почву вокруг места своего захоронения, и деревьям, растущим из нее. Сегодня подобные практики сохранились, например, в шаманизме Бурятии, с его культом священных рощ – кладбищ шаманов, где обитают «духи предков». Сходное место почитания имеется в религии караимов – это Иосафатова долина близ Чуфут-Кале, представляющее собой древнее кладбище, заросшее в 19 в. высокими деревьями [Глаголев 1994: 115].

Исторически памятники, в свою очередь, - «дети» секулярной культуры Нового времени. Память о личностях («героях»), чьи судьбы с ними связаны, несколько стерта и определяется для львиной доли туристического потока «славой» (точнее, «раскрученностью») того или иного персонажа в медийном (и ином информационном) пространстве. Понятно, что «свои герои» будут у людей из разных возрастных, профессиональных, социально-экономических и т.д. слоев; свои основания посещать ту или иную страну будут у «сексуального туриста» или ученого религиоведа.

Религиозный туризм и религиозное паломничество

Итак, изучение вопроса о соотношении понятий «религиозный туризм» и «религиозное паломничество» имеет большое теоретическое значение, прежде всего, в свете разработки и планирования культурологических моделей развития данной сферы бизнеса. Понятие «религиозного туризма», принятое преимущественно в западной литературе (особенно среди ученых из стран, чьи судьбы оказались исторически связаны с протестантизмом), призвано, на мой взгляд, расширить потенциальную аудиторию посетителей святых мест за счет людей, не готовых к паломничеству, но при этом не испытывающих идиосинкразию от религии как таковой. Иногда им интересны все религии сразу, как в случае с упомянутым ученым-религиоведом, - назовем этот интерес «общенаучным» или, если угодно, «общекультурным». Для традиций русской паломнической культуры, тем не менее, данная формулировка звучит несколько одиозно – если это туризм, то почему он должен быть религиозным? Ведь включение в тур посещений священных мест автоматически не делает их осмотр занятием, имеющим собственно религиозный смысл.

Сегодня представители различных научных школ ведут серьезную дискуссию по поводу того, насколько вообще уместно объединение понятий «религиозный туризм» и «религиозное паломничество» в единый термин, относящийся к сфере туристического бизнеса. Многие из них, претендуя на «внеконфессиональную объективность», на деле оказываются в зависимости от конфессионально ориентированных идеологем. В частности, наблюдается зависимость позиции немецких авторов (таких, как доктор философии О. Курило, ун-т Виадрина, - архив автора) от конфессиональной модели Лютеранской церкви, отстаивающей исключительное употребление термина «туризм» для обозначения любой деятельности, связанной с путешествиями (в том числе, путешествий по святым местам с религиозными целями). Сходное отношение свойственно также Управлению пастырской заботы о туризме, спорте и отдыхе итальянской Епископальной конференции [Житенев 2010: 78] и Всемирной туристской организации [Житенев 2010: 103-105]. Следует отметить, что подобная попытка «беспристрастного» анализа целей и причин, характерных для религиозно мотивированных путешествий в 20-21 вв., сводит их исключительно к секулярной модели интерпретации, - что исключает из рассмотрения большой комплекс явлений и процессов.

Разумеется, абсолютизация «привязки» паломничества исключительно к православному вероисповеданию, утверждение «закрытости» этой темы для представителей иных конфессий христианства и иных религиозных деноминаций некорректна. Тенденциозной представляется также критика со стороны православных авторов католического паломничества («пилигримы») как «экономикозависимого» (ты – в пилигримы, а Бог тебе за это «спишет» часть грехов). Действительно имевшая место, подобная практика была радикально уничтожена самим католицизмом еще со времен его критики Мартином Лютером. Сегодня, с моей точки зрения, было бы более уместно говорить об опасности «экономической» интерпретации как раз православного религиозного паломничества, ставшего одним из крупных секторов «православной экономики».

С.Ю. Житенев – один из тех, кого можно отнести к «православным культурологам» [Чурсанов 2007: 15], открыто обосновывает точку зрения Паломнического Центра РПЦ (кстати, одного из крупных «агентов» на международном рынке «религиозного туризма» и религиозного паломничества), - по определению «ангажированную», но зато лишенную каких бы то ни было «скрытых мотивов». Он в целом соглашается, что собственно религиозный смысл паломничества как поклонения святыням оказался в наше время серьезно «размыт» и почти вытеснен «туристическими интерпретациями» путешествия к святыням с культурно-познавательными и эстетическими целями. Однако, по его мнению, необходимо поддержание религиозного паломничества в его специфическом виде, где главное – «прикосновение» к святому месту, участие в религиозном ритуале, практике поклонения святыням и т.д. [Житенев 2010: 15-19].

При этом «собственный смысл» паломничества как религиозного поклонения святыням не выводим ни из культового поклонения как такового («культом» может обрастать и идол попкультуры), ни из наличия религиозной организации или религиозной коммуникации по поводу такого поклонения, ни из «выведения» «объекта поклонения» (И.Н. Яблоков) в сферу сверхприродного, сверхъестественного. Ни – даже - из присутствия особого психологического состояния – веры – как специфического отношения к такому «объекту».

Тайна, составляющая неуничтожимый «фон» религиозного опыта, - необходимая составляющая любой религии. Поэтому попытка позитивно «вычислить» все компоненты религиозного способа поклонения, отличающего его от внерелигиозного, - это в лучшем случае описание ритуала как определенной последовательности действий. В результате бывают получены «данные», фиксирующие «семантику» каждого из звеньев ритуальной цепи. Либо в руки исследователя попадает психологизация ритуала, основанная на неверифицируемом «переносе» состояния, переживаемого паломником, на самого себя (что почти неизбежно ведет к наивным и часто просто фантастичным интерпретациям). Если же исследователь разделяет состояние паломника, сам выступая в этой роли, - ему придется отказаться от позитивистской модели описания как крайне недостоверной.

Попытка найти четкую границу между двумя видами путешествий, - светским и религиозным, - требует признать, что они различаются не по целям (турист тоже может поклоняться святыням), не по способу (турист может поклоняться святыням как верующий человек; паломник в некоторых случаях – формально, «пусто») посещения святых мест, а по его сверхцелям. Причем реализация последних (очищение души, стяжание благодати, приближение к Богу и т.д.) отнюдь не исключена и для туриста. Другое дело, что собственно туристическая поездка не направлена на то, чтобы помочь человеку в подобных делах. Более того. Свойственное туристу эстетическое отношение к святыням, об опасности которого предупреждал еще Августин, как раз для православного паломника – не противопоказание, а одно из условий приближения христианина (т.е. человека, верующего, что Бог создал мир) к радостной тайне бытия. Поэтому и пространственно-временное перемещение, пусть даже с помощью современных средств передвижения, радикально изменяющих модусы восприятия окружающего мира, - не помеха духовному движению, которое и составляет собственный смысл духовных поисков паломника.

Бесцельное с точки зрения смысложизненных вопросов «плутание» по миру, «освященное» необходимостью решать прагматические задачи (работа, зарплата – «потребности»; отдых, разрядка – «интересы» и т.д.) здесь не перечеркивается, но «дополняется» «вертикальным измерением», показывающим внутреннее движение души к тому, что бесконечно ее превосходит. То есть, в терминологии православной догматики, к Богу как цели духовных поисков. И, несмотря на очевидную неуловимость этой цели, она раскрывается паломнику как дар. Событие паломничества лежит, таким образом, вне «плоскости» перемещения, однако само перемещение выступает наиболее точным физическим аналогом того, что происходит в душе человека. Отметим: для православной картины мира сама его пространственно-временная воплощенность предполагает и даже требует его освоения во «внешнем» движении. Оно – помощник движению внутреннему (если на то есть … воля Божья!).

Отсюда – признаваемая представителями религиозных структур определенная ценность «туристического» отношения к святыням (главная цель которого, по С.Ю. Житеневу, все же «релаксация» и «рекреация»). Это, во-первых, один из способов поддержания экономических позиций святых мест, нередко приходящих в запустение по банальной причине отсутствия средств на их поддержание в должном виде; и, во-вторых, постепенное включение туристов в число тех, кто осознает собственно религиозный потенциал посещения таких мест, своего рода «религиозное пробуждение». При этом особую теоретическую ценность имеет рассмотрение С.Ю. Житеневым исторических корней религиозного паломничества в православной культуре России. Здесь он опирается на специфический жанр древнерусских «Хождений», продолживших традиции римских и византийских «путеводителей» по святым местам («итинерарии» и «проскинитарии») и сыгравших заметную роль не только в развитии древнерусской книжности, но и в развитии всей русской культуры в целом. Определенный элемент «космополитизма», свойственный русской цивилизационной модели, рассмотрен в данном случае на конкретном историческом и теоретическом материале, выражающем интенции имперско-христианского сознания Руси как продолжательницы дела Рима и Константинополя, наследницы Византии. Стоит отметить также сбалансированный подход данного автора к политическим реалиям конкретных исторических эпох, учет им дипломатических, военных и разведывательных функций православного паломничества, его комплексное взаимодействие с политическими системами «принимающей стороны» (например, Османской Порты – [Житенев 2010: 53, 56, 76-77]).

В свою очередь, понятие «светское «паломничество»», распространившееся в последнее время (особенно в интеллигентской и молодежной среде) восстанавливает в культуре уже упоминавшийся культ почитания героев и их могил («идолов» массовой культуры, исторических личностей и т.д., лично почитаемых тем или иным «паломником»). Нельзя не согласиться с С.Ю. Житеневым, взявшим слово «паломничество» в этом случае в кавычки: оно используется скорее как метафора, означающая особое отношение человека к объекту, полагаемому целью своеобразного парарелигиозного поклонения. Его «недо-» религиозность, однако, обманчива: массовое распространение НРД сегодня демонстрирует отнюдь не декоративный характер таких «героизированных идолов», заявляющих о наличии в массовом сознании явного «среза» религиозных установок, направленных на сакрализацию таких идолов по типу языческих персонификаций тех или иных сил («красоты», «физической силы и мужества» и т.д.).

Разведение понятий «религиозный ритуал» и «светский ритуал» - занятие, имеющее в отечественной науке 20 века свою почтенную историю. От атеистического отрицания смысла религиозных ритуалов в середине 1980-ых гг. россиян сегодня массово возвратили к признанию их ценности. Однако это не помешало организаторам социальной среды продолжить поиски «светских эквивалентов» «старых» религиозных обрядов (таких, как свадьба, крестины, похороны и т.д.). Интересно, что выдумка и мастерство «креативщиков», берущих с клиентов немалые деньги за реализацию своих разработок, нередко приводит их к хорошо знакомым схемам, буквально изоморфным языческим обрядам. Показателен пример Дома-музея Н.В. Гоголя в бывшем имении его родителей – селе Васильевка (ныне Гоголевка) Полтавской губернии. Сегодня музей охотно сдает свои помещения под организацию свадебного церемониала. Его сотрудники всерьез утверждают, что браки, заключенные в этом месте, «будут долгими и прочными». Их нимало не смущает судьба семьи великого русского писателя: постоянные болезни, высокая детская смертность, ранняя смерть отца; а также, мягко говоря, дистанцированное отношение к браку самого Николая Васильевича. «Изюминкой» предлагаемого сценария свадьбы является «изобретенное» сотрудниками музея действо, производимое в мае-июне (май по старому стилю), по рассказам напоминающее обряд русалий (разумеется, с аллюзией на «Панночку» Н.В. Гоголя). Таким образом «светская» церемония в этом обряде (через отсылку к весомому в культуре тексту художественного произведения и фольклорным образам) явно открывает свое духовное измерение. Однако направление таких духовных поисков задано духовно невежественными людьми, полагающими, что их «открытие» является чем-то ранее неизвестным…

Псевдонаучный подход, характерный для такого рода «исторических» изысканий, не должен затемнять того факта, что научные – в том числе, религиоведческие и культурологические - исследования соотношения светской и религиозной обрядности на сегодня не прекратились [Караева 2011: 14-32, Станченкова 2011: 17-18, 31-37].

Современная научная и популярная литература озабочена также разработкой новых подходов к определению исторического памятника. К нему в равной мере относят святыню той или иной религии («Ну как можно было посетить Лондон и не побывать в Вестминстерском аббатстве?!»), оригинальное кафе, - особенно если там побывала какая-нибудь знаменитость, или курортное место, известное как приют общественно значимой личности. Интересно, что в Германии сегодня выделяются специальные гранты на создание научных описаний исторической значимости именно курортных мест: видимо, перспектива получения дополнительной прибыли «за брэнд» предполагает научное обоснование их «эксклюзивности», способное привлечь образованных, достаточно респектабельных (и состоятельных!) граждан…

Думается, в свете сказанного вряд ли стоит резко противопоставлять исторические памятники и религиозные святыни, - понятия эти, как минимум, пересекаются. С другой стороны, было бы неверно и полное отождествление одного с другим: исторический памятник не обязательно является предметом культового почитания, тогда как религиозная святыня без этого теряет свою специфику. Пересекаются (именно пересекаются, а не находятся в отношении субординации!) и понятия «паломничество» и «религиозный туризм». Рассмотрение их как находящихся в отношении контрадикторности необоснованно сужает объем и расширяет содержание одного («турист») - и не менее необоснованно расширяет объем и обедняет содержание другого («православный паломник»). Тем самым, в частности, отправляющемуся в паломничество придается некая уверенность в гарантированном успехе предпринимаемого им путешествия. Последнее попросту некорректно, поскольку для верующего человека такой «успех» зависит не только от воли и организаторских способностей соответствующих служб и его самого, - но еще и от воли Божьей, «надавить» на которую до сих пор не могут, кажется, никакие административные решения.

Парадокс верификации

У православной святыни, как у всякого исторического памятника, существует «ареал признания»: среда верующих, для которых именно эта реликвия, именно данное место признаются подлинными, имеющими отношение к реальным лицам и событиям. Отчасти принятие «ареала признания» совпадает с «критерием веры»: «гарантом» тогда выступает коллективное поклонение в течение времени (кстати, времени не всегда длительного, - как это бывает с поклонением новомученикам; времени, знающего перерывы паломнических потоков – как например, с паломниками на Святую Землю из России в советский период и т.д.). Однако «критерий веры» со стороны организаторов паломнических потоков требует, по меньшей мере, дополнения за счет критерия исторической достоверности. Такая достоверность предполагает исследование документальных, историографических, археологических, искусствоведческих, текстологических, культурологических и иных аспектов подлинности данного исторического памятника или свидетельства.

Разумеется, при этом не следует впадать в крайности гиперкритики, отрицающей подлинность, допустим, Via Dolorosa на основании того, что подлинный Крестный Путь располагается несколькими метрами ниже, погребенный культурным слоем. Довольно странно для верующего человека выглядит требование обратиться к научной экспертизе и в случае с Туринской Плащаницей, - действительно, вера не нуждается в процедуре верификации (включая, между прочим, и факты исцелений, которые скептик легко спишет на эффект плацебо)…

С другой стороны, открытие новых и пролонгация поклонения старым святыням всегда сопряжены с дополнительным вниманием к объекту поклонения. Ссылки на «коммуникативный» (а по сути, конвенциональный) характер такого рода поклонения не должны заслонять тот факт, что поклонение святыням – всегда определенный духовный риск. Истории о поклонении «ослиным бедренным костям» и «собачьим головам» -любимые рассказы протестантских богословов [Angenendt 2010], склонных бороться с «папизмом» с фактами в руках (культ святых мощей, как известно, был особенно развит в католичестве). В отличие от «простых» верующих, организаторы паломнических потоков вынуждены считаться с подобным «умеренным» критицизмом, справедливо полагая, что их задача - как минимум, не навредить. То есть - не ввести «малых сих» в очередное искушение (например, с целью получения прибыли недобросовестными лицами средствами обмана и психологического зомбирования).

Речь, таким образом, идет не о том, как добыть фактуальную истину в последней инстанции; а о том, как обеспечить минимальную духовную гигиену прежде всего самих организаторов (паломникам, быть может, их добросовестное заблуждение простится ради их простоты…).

Всем известны запечатанные флакончики с иорданской водой, иерусалимской землей или маслом, привозимые современными паломниками со Святой земли; баночки с вареньем или медом «мэйд ин Галилея»; многочисленные иконы, писаные в ремесленных мастерских православными арабами Палестины… Кстати, к магазину при мастерской Вас подвезут автобусом и сделают там запланированную остановку, которая будет длиться не меньше положенного времени (как правило, примерно 1 час), - даже если при этом собственно поклонение святыне сократится на час-другой, а к какой-то из них Вы из-за этого вообще не попадете… «Гешефт», получаемый русским православным гидом (иногда вдобавок имеющим начальный священный сан), - не в счет. Гид объяснит вам, что ему «здесь жить». А значит, необходимо вписываться в систему клановых отношений, где крупные торговые сети местных жителей занимают не последнее место в обеспечении безопасности пребывания организаторов паломничества, да и пребывания паломников тоже. При входе в Иорданскую купель (не важно, в том ли самом месте, где она исторически располагалась, - говорят, что нет) Вам истово объяснят, что паломник не только вне зависимости от температуры воздуха должен обязательно окунуться в священные вода (намекая на то, что отказ это сделать выглядит несколько подозрительно и Ваши товарищи Вас не поймут). Он еще и предложит купить «по хорошей цене» специальные «иорданские рубашки» - длинные непрозрачные хлопчатобумажные майки с штампованным рисунком на груди, изображающим что-то богоугодное. Без такой майки (цена «на месте» – 25-30 долларов; у мастериц в Москве или в Вифлиеме – порядка 10) Вас действительно не пустят в воду. Гид, как правило, добавляет: в православном мире уже сложилась благочестивая традиция – хоронить человека в такой «майке». Вот уж воистину – блажен, кто верует!.. Впрочем, на глазах автора этой стати пожилой священник не пошел «окунаться» со своей группой. «Холодновато, - просто сказал он, - а у меня ноги больные». И, аккуратно подвернув брюки, придерживая рясу, опустил ноги в воду…

Действительно, как отличить добросовестное стремление помочь паломникам оставить себе материальную память о посещении святого места в виде небольшого сувенира или культового предмета (что вовсе не противоречит православному взгляду на материальный мир, как созданный Богом и потому достойный спасения) – и обычное торгашеское вымогательство? К тому же, как известно, паломник оставлен в этой ситуации один на один с Богом и своей совестью. Ведь, приложив купленную иконку, крест или четки (сколь бы низкое художественное качество они не имели) к Камню Помазания в Храме Гроба Господня, он тем самым освящает данный предмет – без дополнительного благословения на это Церкви в лице священника, обычно совершающего обряд освящения «обиходных» культовых предметов в русских православных храмах…

Свобода выбора. Заметки путешественника

По существу православный паломник оказывается в ситуации отсутствия жестких регламентаций, когда открывается горизонт неведомой духовной свободы во внешнем ее проявлении. Так например, на воскресной службе в Храме Рождества в Вифлиееме несколько паломников из русской группы подходят к причастию, предварительно не исповедавшись. Строго говоря, это – нарушение; хотя местный священник и благословил их так поступить. Свобода, буквально по Керкегору, вводит паломника в зону смертельного риска, где «цена ошибки» - смерть души, вечная погибель. С другой стороны – кто, кроме Бога, может окончательно оценить этот поступок? И кто, кроме самого паломника, должен понять, сделать вывод из полученного урока. Не эти ли выводы – один из главных плодов паломнического путешествия? В чем, наконец, состоит подлинность церковной жизни – в строгом следовании обряду, исторически изменчивому [Печатнов 2008: 43-59], зависящему от форм «хранения» канона в рамках социально-политических структур и национально-культурных образований, со всеми особенностями истории, языка, законов и обычаев данного места и времени? Или строгость соблюдения норм национальных христианских церквей растворяется самим воздухом Святой Земли? И неважно – ставишь ты свечку по сербскому православному обряду или по русскому; заходишь в храм «по-русски», в платочке, - или «по-сербски», прикрыв плечи, но не голову…

Вопрос о допустимости личной свободы в истолковании норм церковного поведения «по месту паломничества», особенно зарубежного, - провоцирующий по определению. Русскому, оказавшемуся на Украине, нелегко будет решить, как вести себя в православном храме, исторически принадлежавшем древнейшей на русской земле церкви, а ныне подпавшем под юрисдикцию Киевской патриархии Украинской православной церкви [Раскол православной церкви на Украине / The Washington Post. Электронный ресурс: http://www.ateism.ru/articles/nuvse01.htm (дата обращения 02.10.2011)]. Особенно, если в храме Вас встретит хорошо говорящий по-русски священник и покажет подобие католической исповедальни в подвальном помещении, по его же собственным словам сооруженной недавно, но являющееся, тем не менее, «традиционным для православия элементом храмового устройства»…

Борьба идеологий, частных и групповых интересов, духовных сил… В паломническом путешествии человека ждет встреча с откровенными ее формами. Духовно зрелые паломники, получившие благословление на свое паломничество, как правило ведут себя в этих случаях уверенно, невозмутимо, - и при этом строго соблюдают интуитивно принятый минимум обрядово-ритуальных действий, свойственных каноническому обряду их материнской Церкви. Смысл паломничества, очевидно, все-таки связан с попыткой обрести Бога через смену стандартных, «замыливших глаз» ритуалов. Отсюда – путь, убегание из своего места, «места проживания» жизни. Возможно, такой уход от повседневности – самое «естественное» желание человека. Всякий хочет праздника, разрыва цепей рутины.

Праздник, действительно, меняет восприятие привычных вещей, именно поэтому он вписан в «сетку» повседневности любого народа [Еременко 2011: 12, 24-60]. Но праздник – это не только смена темпа, ритма и последовательности действий и мыслей человека [Еременко 2011: 41-54]. Это еще и радость, которая, как уже отмечалось, дается как подарок и которая для верующего человека сопряжена с ощущением в его жизни божественного присутствия [Бибихин 2011:155, 190]. Отсюда – праздничный характер радости православных, особенно монашествующих, достигших высокой духовной сосредоточенности, отсюда – радость святых. Встреча с такой радостью как сообщаемым и сообщающимся опытом – одна из находок паломничества. Это – «радость о Господе», обычно тихая, никогда не экзальтированная и всегда, даже у очень искушенных молитвенников или ученых богословов, очень искренняя, непосредственная. Такая радость пронизывает всю их жизнь. Стремление к ней – каждодневно, потому что оно есть для верующего встреча с Богом не аллегорически, а фактически. Паломничество – помощь тому, для кого такая встреча не стала чудом «на его месте», попытка организовать это чудо простым перемещением. Понятно, что если ничего не произойдет с душой, то никакое перемещение тут не поможет. Причем и организовать-то такое изменение души – невозможно, как невозможно стяжание благодати одним человеческим усилием (как невозможно и без него). Опыт такой радости – всегда новый. Поэтому посещение святых мест никогда не надоедает. Это – чудо, раскрывающее душу, делающие ее мягче, сердце – нежнее, ум – собраннее.

Те, кто часто бывает на Святой Земле, говорят, что не обо всем могут рассказать. И потому, что духовники благославляют рассказывать не все. И потому, что все просто не расскажешь. И потому, что не знающий этой радости живого присутствия его просто не услышит. И потому, что таким образом можно «ввести в искушение», заставить слушателя верить во всякого рода «эзотерику» вместо «мистики», чудесной тайны (эти понятия в православии строго различаются, однако различение возможно лишь опытным путем при церковном общении в Богом и духовными наставниками, - поэтому сообщить о нем что-либо позитивное верующему бывает крайне затруднительно).

Подлинным, достоверным, истинным будет в этом случае паломничество как акт общения, - церковного общения Божьего народа с Богом, где каждый – личность именно потому, что он вместе (с другими, с Церковью). Эта вполне каноническая формула, весьма напоминающая экзистенциалистскую версию «коммюнотарности», неверифицируема (кроме, разве что, «регистрации» участников богослужения опытным глазом батюшек, сопровождающих паломнические группы в качестве их духовных руководителей). Однако существуют строгие формы описания такого опыта. Для позитивистски настроенного ученого главная проблема здесь кроется в непсихологическом характере такого опыта, что равнозначно для неверующего … его фантазийно-психологическому характеру!

В самом деле, вера для позитивистски ориентированного религиоведения сегодня (даже в случае, когда оно преподается в стенах российских духовных учебных заведений) в лучшем случае выступает в качестве некоего когнитивного процесса, наподобие миража закономерно порождаемого сознанием [Ересько М.Н. 2009: 223-247, 315-320]. Специфика духовной сферы при таком подходе редуцируется до особого рода «креативности сознания», в духе антропологического материализма Л. Фейербаха «порождающего» некие фантомы с помощью процедуры приписывания знака бесконечности неким «положительным качествам человека». В самом деле, редукция апофатического богословия к некоторой антропологической форме возможна. Однако было бы даже с позиций позитивизма некорректно «делать скачек» к утверждению о существовании самого понятия «онтологического совершенство» в сознании (или «когнитивной способности») - к тезису о его происхождении из сознания. (А ведь к понятию «онтологическое совершенство» в антропологическом материализме сводится Бог, вполне в духе – теперь уже – онтологического доказательства бытия Божия Ансельма Кентерберийского). Заметим кстати, что добросовестное религиоведение и не стремиться делать такой скачок. Его дело – описывать феномены сознания, коль скоро они (по какой-то причине) считаются более достоверными, чем онтологический уровень существования.

Напротив, для паломника в его паломничестве, т.е. в сознательном путешествии к святому месту, внешнем и внутреннем движении, - может быть, впервые открывается возможность «развести» психологический уровень эмоционального переживания и уровень онтологического присутствия. Развести, чтобы потом полнее и точнее их «свести», «достроить» друг до друга. То, что открыто сердцу в состоянии беззаботной радости (праздник – это еще и праздность, «отсутствие экономических морщин»), - накладывается и совпадает с освоенными в культовой практике (прежде всего, молитвенной) формами интеллектуальной и эмоциональной собранности.

Ценностный потенциал религиозной коммуникации

Думается, описанная выше апория подлинности призвана не столько решить практически не разрешимый парадокс верификации, сколько обратить внимание исследователе и организаторов на смысл паломничества. Этот смысл сегодня, в эпоху глобализации и всеобщей «наукозависимости», сверхбыстрых массовых коммуникаций и тотальной мифологизации общественного сознания, как-то незаметно, но все более быстро уходит в тень социально-экономических и коммуникативных практик.

Глобализация – процесс многоаспектный. Однако в контексте религиозных феноменов, включая поклонение святыням, на первый план выходит аспект аксиологиченский, демонстрирующий конкуренцию ценностных оснований различных культур, приводящую к их фактическому слиянию (в виде ассимиляции, эклектики либо партнерства), либо к размежеванию.

Ценности, в том числе и религиозно-значимые, обусловлены исторически. В то же время, они во многом носят локально-цивилизационных характер. Можно говорить об «относительности» ценностей. С одной стороны, они ведут себя в культуре как ее безусловные (абсолютные) основания. С другой стороны, несомненна их историко-культурная обусловленность. А значит, и относительность, - проявляющаяся, прежде всего, в различии самой дифференциации семантико-аксиологических единиц. Исходные параметры коммуникативного пространства, в котором происходит процесс общения, помогает точнее определить синтез ценностного («аксиологического») и компаративистского («сравнительного») подходов. Компаративно-аксиологическй метод, таким образом, позволяет отыскивать общее поле аргументации, без которого невозможно снизить риски того интенсивного диалога культур, который ведется сегодня в глобализирующемся мире вне зависимости от желания многих участвовать в этом процессе. Сам поиск приемлемого «общего языка» глобального взаимодействия требует усиленного внимания к ценностным «культурным кодам» каждого из его участников [Силантьева 2010: 12-13].

С некоторой долей уверенности можно утверждать, что в социокультурной действительности существует своего рода «социальный заказ» на некоторую «срединную» систему ценностей и ценностных ориентаций. Инновационная разработка такой системы может превратиться в создание очередного варианта «эсперанто». Опора же на традиционные ценностные модели пока не принесла ожидаемых результатов, - хотя разработка теории «православной цивилизации» [Панарин 2002: 85-107; Дугин 2011: 34-78], – один из вариантов такого решения. Слабость данного подхода, правда, связана с неправомерным отождествлением культурологического смысла ценностей – и их политико-правовых интерпретаций [Красников 2009: 28-86], чреватого «перезагрузкой» всей системы религиозных коммуникаций, существующих на сегодняшний день. Центры паломничества, -такие, как Святая земля, где степень конфликтности между представителями различных деноминаций чрезвычайно высока - демонстрируют те угрозы, которые связаны с непродуманным отношением к перспективе подобной «перезагрузки».

С другой стороны, очевидны угрозы стихийных проявлений, заложенных в культуре механизмов саморегуляции, – например, теоретически предсказуемы попытки создания очередного варианта «глобальной религии», равно как и драматизм последствий подобного «аксиологического катаклизма». Различные апокалиптические сценарии, эсхатологические пророчества и т.п., чья разработка активизировалась в рамках новых религиозных движений христианского и нехристианского толка [Лункин 2011] – явный показатель усиления таких тенденций.

Паломничество часто имеет «привязку» к одному и тому же месту со стороны последователей разных конфессий. Вместе с тем, здесь поляризуются культовые практики и людские потоки именно по признаку отчетливой принадлежности к определенной деноминации таким образом, перед нами значимый способ удержания в культуре памяти и цене религиозной терпимости, о ее значении в духовной жизни отдельного человека и целых народов. «Маятниковый» характер глобализации определяет наличие, с одной стороны, мощной линии интеграции человечества в социально-экономической, политической, религиозной и иных областях. С другой стороны – налицо дезинтеграция, нарастание тенденций культурного, политического, религиозного и т.д. изоляционизма. Соглашаясь с теми, кто считает саму глобализацию одной из фаз постоянно действующего маятникового механизма саморегуляции культуры, регулярно «возвращающейся» от разъединения к объединению, - стоит, тем не менее, обратить внимание на характер и особенности новейшей «суперинтегративной» ее фазы. Одним из перспективных направлений изучения данного процесса является обращение к теме идентификации и самоидентификации современных человеческих сообществ по признаку отнесения себя к тому или иному «культурному типу» на основании духовно-религиозной призмы. «Визитная карточка» социокультурной идентификации, таким образом, рассматривается в данном ключе не только в качестве психологического «кода», но отсылает к комплексной многоуровневой оценке «гуманитарности» как таковой в свете поиска нового синтеза, определяющего человека в условиях «здесь и сейчас». Подобный подход, между прочим, позволяет преодолеть недоумение по поводу наличия интегративных и дезинтегративных течений как внутри «стягивающей» глобально-интегративной фазы, так и внутри фазы условной разобщенности. «Глобальный интегрализм» - это именно требование нового синтеза, а не просто объединение разнородного культурного материала на началах эклектики с искусственным приведением к некоему общему знаменателю стандартного образа жизни.

В этой связи возможно довольно оригинальное объяснение возрастающей роли религии в наши дни. Не выступая в качестве массового явления (здесь трудно не согласиться с рассуждениями Ю.С. Житенева [Житенев 2011: 145-146] и его ссылкой на труды С.Б. Филатова, где упоминается «низкий», уровень реальной религиозности населения развитых стран,- по мнению Житенева, он равен не более 10 % от общей численности их населения -[Ср.: Филатов 2009: 24]), - религия, тем не менее, «набирает очки», приобретая в секулярном (в целом) обществе довольно высокий авторитет. Этот авторитет возвращает ей некогда почти утраченные позиции властительницы дум, водительницы духовных исканий и кладезя нравственных ориентиров, поставленных, правда, под серьезное сомнение веком Просвещения, развитием науки и связанной с этим модернизацией всей жизни человеческого общества. Сегодня, напротив, секулярная культура постепенно начинает вытесняться, – если не религиозной формой культуры «в чистом виде» (что предсказывали в свое время русские религиозные мыслители в проекте «нового средневековья»), то, если можно так выразиться, религиозно-ориентированной ее формой (конфессиональный «традиционализм»).

Паломничество как феномен, проявляющий специфику глобализационных процессов, переживает сегодня подъем еще и потому, что упростились коммуникативные контакты, «открылись» многие прежде «закрытые на замок» границы. Люди стали мобильнее в физическом и психологическом смысле, - что на фоне нарастающей инерции духовного делания дает «эффект исканий», метания по миру в поисках того смысла, который, строго говоря, «всегда с тобой»… Интерес к коммуникативному потенциалу паломничества еще только начинает набирать силу в отечественной исследовательской литературе. Однако уже сейчас можно констатировать, что собственно духовное общение и общение бытовое сталкивается в этом деле со специфическим глобализационным феноменом – поликультурной и полирелигиозной средой общения. Навыки толерантности, необходимой православному паломнику для осуществления своего «трека» в пространстве иных культур и иных религий, предполагают уважение к человеку как образу Божию. Такая позиция заставляет считаться с другим просто потому, что он человек; исключает считать иноконфессиональных контр-агентов общения «слугами дьявола» или «недочеловеками». Данная проблема, кстати, тесно связана с общей задачей повышения культурного уровня прихожан православных храмов, над которой успешно работают многие священника разных епархий РПЦ, привлекая к плодотворному сотрудничеству духовных лиц и мирян. Вместе с тем, не может не вызывать беспокойства распространение в некоторых приходах интолерантности по этнонациональному, конфессиональному и гендерному признаку. Высокомерие, сопутствующее такой интолерантности, - верный признак греха гордыни. Заявления по типу: «Я горд, что я русский, христианин и мужчина» должны получать должную оценку, прежде всего, по смыслу сказанного. Некто гордится тем, в чем, строго говоря, нет ни капли его собственной заслуги: ни пол, ни нацию, ни веру (как правило) православный человек не выбирает, они достаются ему от его предков. Этим можно гордиться, но только как наследством, право владения которым еще предстоит – всей своей жизнью – подтверждать. Подобные настроения, развертывающиеся в паломничестве – искушение и урок для тех, кто становится объектом психологических претензий на доминирование таких православных особей. Впрочем, женская форма доминирования в данном случае ничем не лучше, - как не лучше стремление унизить по возрастному («слишком молодому» или «слишком пожилому») признаку; разъяснить специфику властной иерархии в группе в соответствии с «чинами», обидеться на всех и вся и т.п. К слову сказать, названные феномены хорошо вписываются в структуру социальной «инсолидарности», свойственной русскому человеку у себя на Родине. В путешествии на Святую землю, - может быть, в большей мере, чем в другие святые места, они имеют свойство ярче проявляться. Возможно, потому, что духовная атмосфера этой точки на земном шаре предполагает раскрепощение человека, какой он есть на самом деле. Духовная радость от пребывания здесь позволяет «выпустить» на свет Божий те грехи, которые прочно запечатаны в душе каждого из нас, запрятаны под толстым слоем эмоциональных запретов и рациональных самооправданий. С другой стороны, коммуникация в полирелигиозном пространстве открывает другую «искусительную» правду: вне зависимости от конфессиональной принадлежности, «люди есть люди». Парадокс глобализации связан с тем, что культурные константы оказываются едва ли не едиными для всех «людей доброй воли» (хотя «добрую волю» «каждый понимает по-своему»…). Браться за определение обобщающего «культурного кода», общего знаменателя взаимодействующих культур (а тем более – религий) – путь, заранее обреченный на провал. Вместе с тем, несомненно наличие общего поля смыслов, представляющих собой ценности не разделяющие, а объединяющие вынужденных и добровольных коммуникаторов. Плюральный характер культур и ценностей – не в том, что все равно; а в том, что у каждого – свой путь.

Паломничество и политика

Паломничество - действительно глобальный феномен, затрагивающий крупный сектор идеологии, экономики и политики многих государств. В этом факте лежит интерес к нему разного рода политических структур, структур национальной безопасности и собственной безопасности тех или иных религиозных организаций. Практика мировых религий (поклонение святыням в буддизме, христианстве и исламе) не оставляет сомнений в «глобализационном потенциале» их влияния на общество.

Обращает на себя внимание не только их взаимодействие друг с другом - в зависимости от принадлежности паломника к той или иной мировой (либо национальной) религии; но и с культурой повседневности, где преобладают коммуникативные практики секулярного типа (вопросы границ толерантности, взаимопомощи, взаимного отталкивания и т.д.). Подчеркнем: секулярного – не значит антирелигиозного: в известном смысле секулярная коммуникация может быть рассмотрена как раз в качестве искомого «общего знаменателя» религиозно-культурных ценностей, общего языка, позволяющего эффективно решать прагматические задачи представителям различных духовных направлений. В данной связи можно вспомнить, что секулярный вариант в культуре Европы в свое время возник не только как гонимый сегодня «проект Просвещения», но и как «естественный» ответ на религиозные войны в Европе 16-17 вв.

Однако вопросы политики внешней меркнут в сравнении с тем взрывоопасным потенциалом, который имеет вопрос о межрелигиозной коммуникации в эпоху глобализации для внутриполитической реальности конкретных стран. Эпохой «гибели национальных государств» наше время названо не случайно. Религии принадлежит едва ли не ведущая роль в новых идентификационных проектах современности, чей диффузный характер бросает вызов всей системе политической, социальной и психологической адаптации личности как агента этих проектов. С одной стороны, это обусловлено непреходящей ролью религиозного выбора для глубоко интимной самоидентификации личности и группы (как макро-, так и микро-социальной), - прежде всего в силу надэтнического, открытого характера мировых религий позволившего им стать индикатором принадлежности к той или иной территории с ее языком, историей и судьбой… Национальные государства - в определенной мере «продукт» распада христианской империи, закончившей свои дни лишь в 1918 году, с гибелью Священной Римской империи в результате революции в Австро-Венгрии. Конечно, «распад», охвативший не одно тысячелетие, должен восприниматься в качестве такового с подозрением. Однако «день Будды» как время исторической эпохи еще длинней… С другой стороны, жесткая «привязка» религиозной идентификации к тем или иным формам государственности в наши дни не только не перспективна, но и опасна. Показателен в данной связи опыт Финляндии [Юдина 2007: 56-61], пытающейся в настоящее время на государственном уровне произвести «цивилизованный развод» (Н.Ю. Юдина) с двумя своими государственными церквями – православной и лютеранской. В отличие от американской практики «размывания» идеолого-политического значения различных конфессий за счет увеличения числа действующих центров религиозности разных типов и их «перевода» в сферу частной жизни [Филатов 2000: 13], «старая» Европа, где все еще сильны позиции доминирующих церквей и меньше опыта реальной демократии, к такой «версии» не готова. Вместе с тем, в Европе «наступает» ислам, готовый взять на себя функции «титульной религии» (прежде всего, в силу демографических причин, а также в силу нравственной устойчивости последователей ислама, зарекомендовавшей себя с самой лучшей стороны в условиях эмиграции). «Финская модель» негосударственной церкви предполагает, что данная религиозная организация больше не получает финансового фильтра в лице налоговой системы, собирающей деньги с физического лица, «записавшегося» в лютеране или православные. При этом деньги церковь вполне может собирать сама, - как это с успехом демонстрирует, скажем, РПЦ. С другой стороны, новая европейская модель предполагает сохранение доминирующих идейных позиций бывшей государственной церкви, основанных на ее очевидном авторитете и готовности граждан участвовать в ее жизни. А также на готовности церкви индивидуально работать с каждым, кто к ней пришел…

Напротив, «государственный заказ» на православие как идеологию, проводимую средствами образования, экономики и административного ресурса, реализуемый сегодня в России, сталкивается с нарастающим сопротивлением мусульманских общин, требующих расширения своего религиозно-культового присутствия в русских городах, включая столицы. Не трудно догадаться, что за этим сугубо духовным движением стоит определенная политическая и экономическая позиция. Переструктурирование национально-культурных приоритетов, связанных с доминирующей позицией той или иной религиозной организации, в поликонфессиональной России всегда было сопряжено с ростом внутриполитической напряженности. Вместе с тем, укрепление «спайки» государства и РПЦ встречают неоднозначное отношение со стороны тех субъектов федерации, в которых доминирующими являются другие конфессии. что, несомненно, усиливает центробежные тенденции во внутриполитической жизни России.

Методология православной культурологи как способ исследования православного паломничества

Еще раз подчеркнем: смысл православного паломничества, тот крест, который паломник сознательно несет в своем путешествии к святым местам, тесно связан с пониманием свободы. В последние годы исследовательское внимание отдельных православных отечественных и зарубежных авторов (С.А. Чурсанов, Х. Яннарас и другие) направлено на изучение философского и религиозного опыта свободы. Экзистенциализм -философия свободы - ставит вопрос о личности в ее «проективной» сути. Поиски в данном направлении связаны не только с осмыслением дара свободы и семантики понятия «лица», но и с попыткой разделить «свободу негативную», «свободу «от»» - и «свободу творческую», положительную (Н.А. Бердяев).

Сквозь призму указанного подхода смысл паломничества может быть определен как опыт жизни в свободе. При этом свобода негативная – не отпадать от пути материнской Церкви, не впадать в произвол – и при этом не унижать верующих других конфессий; не превращать соборность в стадность – и при этом не превращаться в «индивидуума», сохранять лицо; не гордится обретенным опытом – и беречь его. Положительная свобода тем самым выступает как встреча с толкованием церковной жизни как «перпендикулярной»; не встроенной в разного рода социальные, экономически или политические проекты, - но и как не противоречащую им.

Строго говоря, социальная активность церкви, столь откровенно поддерживаемая самоустранившимся от решения большинства социальных проблем российским государством, - вовсе не ее прямая задача. Кому-то церковное послушание – работа в социальной службе – пойдет «во спасение души»; и тогда деятельность человека на поприще церковной благотворительности получает церковное благословение. Кому-то, напротив, такая работа пойдет вовсе не на благо, усиливая гордыню («вот я какой!») или стремительно разрушит физическое и психическое здоровье. Таким людям социальное служение в рамках церковного организма не показано, - о чем ему непременно скажет окормляющий его пастырь. Поскольку дело Церкви – спасать душу, «рысканье по курсу» социального служения – возможная реализация заповеди «Возлюби ближнего как самого себя» (которая в православии, как известно, эквивалентна первой заповеди – «Возлюби Бога»). Если «возлюбить» не получается, стремятся «отработать». О пользе и вреде подобных отработок «судит» Церковь. Таким образом, реализация Церковью социальных задач – дело тонкое и неоднозначное. Оно необходимо ей, как воздух; но не является прямым назначением и целью существования. Для методологического основания изучения феномена паломничества это означает еще и требование «открытости» души к нуждам всех, кто встречается на пути паломника. Но – не как самоцель, решающая, допустим, задачу нравственного самосовершенствования на пути следования паломнической группы...

В определенном смысле свобода паломника предполагает в основном твердое «не» и очень неопределенное «да». Ее творческая суть состоит в реальном, действенном применении нравственных заповедей ради Бога и ради ближнего, которое несводимо ни к каким схемам и требует от человека полной, - жертвенной - самоотдачи. Таким образом, покаяние, метанойя, – тот путь, который ведет православного паломника к сердцу святыни.

Нет ничего удивительного в том, что, не имея возможности «непозитивистского» пути рассказа о паломничестве, сами паломники – если им приходится описывать феномен паломничества с научной точки зрения - либо прибегают к сознательной редукции, сводя комментарий к позитивистски ориентированному изложению фактических событий (описание последовательности ритуально-обрядовой части паломничества) либо к фиксации психологического опыта. Попытки вывести подобные исследования на феноменологический уровень по сей день предполагают «разбавление» указанной методологии некоторыми богословскими, историческими, литературоведческими, искусствоведческими, социологическими и иными научными приемами.

Однако в современной отечественной литературе формируется новый подход, называемый «православной культурологией», о чем упоминалось выше. Думается, феномен паломничества – благодатная почва для апробации данной позиции еще и потому, что его изучение предполагает комплексное соединение указанных теоретических моделей и прикладной стороны организации путешествия. Строго говоря, философский вопрос о сущности здесь сочетается с описанием вполне конкретных (и потому вполне поддающихся позитивному анализу) методами познания; а явное определение исследовательской позиции по отношению к собственной религиозной идентификации ученого-религиоведа несомненно является важным условием, позволяющим говорить о научной строгости предпринятого исследования.

Вопреки «классической» позитивистской модели, настаивающей на возможности некоего «внеконфессионального объективизма», свойственного неверующему человеку, многие современные авторы указанного направления избирают другой путь.

Постпозитивистский принцип фальсификации, требующий, между прочим, учитывать субъективные факторы, влияющие на позицию ученого (историко-культурная среда, методология, принадлежность к определенной научной школе и т.д.), реализуется в методологии «православной культурологии» вполне релевантно. Принадлежность не обязательно означает ангажированность; ангажированность может быть и у атеиста, который, как правило, все-таки не является «чистым» неверующим и ставит на место Бога Маркса, «космос», «мировой закон» или что-то подобное. Однако непроявленность собственных духовных ориентиров недопустимо путать с их «преодоленностью».

Поэтому описание любого религиозно значимого процесса включая религиозную коммуникацию и паломничество как одну из ее форм), строго говоря, не исключает принятия ценностной призмы православного христианства в качестве методологии (разумеется, свободной для рефлексии о своих собственных основаниях). Страшны не ценностные приоритеты, избавиться от которых ученому не удается в полной мере никогда. Страшна наивная вера в возможности «независимой» гуманитарной науки, способной говорить от лица самой Истины. Не удивительно, что в современном мире наука, став социальным институтом и производительной силой, оказалась в положении едва ли не пророка, ссылками на речи которого можно – без дополнительной аргументации по существу – обосновать все, что угодно. В определенном смысле наука стала одним из секторов массового сознания глобализирующегося общества.

Требование отчетливого знания о духовных основаниях своей личной позиции в их ценностном измерении – разумеется, не панацея от заблуждений ищущего разума. Не является такое требование и настоянием на особом характере «православного знания» как «спущенного сверху» (по типу «православной экономики» и «православной идеологии»). Ситуация знания предполагает отчет о незнании. Это философское положение вновь отсылает ищущего человека к свободе, без которой православие рискует стать одной из разновидностей национальной религии (или религии местечковой, что происходит в Украине и на Балканах, где православные церкви, ориентированные на разные внешне- и внутриполитические силы, множатся как грибы после дождя, затрудняя коммуникацию между соседними селами). Паломничество – одна из форм напоминания о свободе, освещенная авторитетом времени.

Литератураа

1. А. Angenendt. Heilige und Reliquien. Die Geschichte ihres Kultes vom fruhen Christentum bis zur Gegenwart. 2., uberarbeitete Auflage. Hamburg.: Nicol Verlag, 2007. - 470 S.
2. Бибихин В.В. Лес. - СПб., 2011.
3. Глаголев В.С. Религия караимов: теоретико-исторический очерк. - М., 1994.
4. Дугин А.Г. Социология русского общества. Россия между Хаосом и Логосом. - М., 2011.
5. Ересько М.Н. Язык религии: философско-когнитивный анализ. Диссертация на соискание ученой степени доктора философских наук. - М., 2008.
6. Еременко Т.С. Культура праздника в ее духовном, историческом и психологическом аспектах. Дипломная работа по кафедре культурологи миссионерского факультета ПСТГУ. - М., 2011.
7. Житенев С.Ю. Религиозное паломничество: межкультурные коммуникации и цивилизационный контекст, Диссертация на соискание ученой степени кандидата культурологи. - М., 2011.
8. Караева М.А. Тема рождения ребенка в русской литературе: мифологические и христианские представления и обряды. Дипломная работа по кафедре культурологи миссионерского факультета ПСТГУ. - М., 2011.
9. Красников Анатолий. Глобализация и православие / Религия и глобализация на просторах Евразии. - М., 2009.
10. Лебедева Л.Б. Лингвокультурные особенности картины мира Великобритании. – гл.3. Коммуникативное поле «путешествие» в английской картине мира. Диссертация на соискание ученой степени кандидата культурологи. - М., 2008.
11. Лункин Роман. НРД в России: христианство и постхристианство в зеркале новых богов и пророков. - М., 2011. Электронный ресурс: http://www.keston.org.uk/russianreview/edition40/03-lunkin-in-carnegie.htm (дата обращения 30.09.2011).
12. Панарин А.С. Православная цивилизация в глобальном мире. - М., 2002.
13. Печатнов В.В. Божественная литургия в России и Греции. - М., 2008.
14. Раскол православной церкви на Украине / The Washington Post. Электронный ресурс: http://www.ateism.ru/articles/nuvse01.htm (дата обращения 02.10.2011).
15. Робинов О.Ю. Московская храмовая культура первой трети 19 в. Автореферат на соискание ученой степени кандидата культурологии. - М., 2011.
16. Силантьева М.В. Аксиолого-этические аспекты межкультурной коммуникации в условиях глобализации / Межкультурная коммуникация в условиях глобализации. - М., 2010.
17. Станченкова К.Ю. Христианские и мифологические мотивы в русском свадебном обряде в прошлом и настоящем. Дипломная работа по кафедре культурологи миссионерского факультета ПСТГУ. - М., 2011.
18. Филатов С.Б. Религиозная жизнь Евразии? Реакция на глобализацию / Религия и глобализация на просторах Евразии. - М., 2009.
19. Чурсанов С.А. Православный персонализм 20 века как методологическая основа богословия и гуманитарных исследований в философии культуры. Диссертация на соискание ученой степени кандидата философских наук. - М., 2007.
20. Юдина Н.Ю. Монастырская культура Финляндии. Историко-культурный обзор / Религиоведение. - 2007. - №3.

Присоединяйтесь к нам в Контакте, Фейсбуке, Твиттере, Одноклассниках и Google+








© 2002-2017 Все о туризме - образовательный туристический портал
На страницах сайта публикуются научные статьи, методические пособия, программы учебных дисциплин направления "Туризм".
Все материалы публикуются с научно-исследовательской и образовательной целью. Права на публикации принадлежат их авторам.
TrendStat